«Африка»

1.

Пса звали Хэс, он был угрюм, хорошо знал себе цену, не носился одурело по траве, а размеренно вышагивал рядом с хозяйкой. На Чалого он даже не покосился, но тотчас застыл, и мышцы прошлись волной под гладкой кожей. Этого мужчину Хэс на выгульной площадке встречает уже в третий раз, и Хэсу не нравится, что тот ходит здесь без собаки. У каждого должно быть свое место. Людям в таких дорогих костюмах и с такими перстнями на пальцах надо гулять там, где бьют фонтаны, где пахнет асфальтом и бензином. А этот ошивается на узкой загаженной тропе. С чего бы?

— У вас просто прекрасный мастиф. Простите, но не могу удержаться от комплимента.

Хозяйка Хэса тоже давно заприметила Чалого, и у нее возник тот же вопрос, что и у пса:

— А вы сюда приходите только для того, чтобы делать комплименты животным?

Чалый, высокий, широкий в плечах, чуть наклонил красивое породистое лицо:

— Я хожу сюда исключительно ради вот этого пса. Хотя и встретил вас случайно…

— От него уже были щенки, и еще будут, но я их не продаю, так что…

Печальная улыбка тронула его губы:

— Вы не так поняли. У меня когда-то тоже был мастиф. Он погиб, спасая меня.

Женщина ахнула:

— Правда? А когда это было?

— Давно и далеко от этих мест. Я похоронил его, и не мог больше завести себе, так сказать, друга.

Хэс, по всей вероятности, понял, о чем говорит мужчина, расслабился и сел, повернув голову так, чтобы краем глаза все же не упускать его из виду.

— Простите, если я кажусь вам назойливым, — сказал Чалый и галантно поклонился, словно собираясь уйти. — Но я как будто в те годы вернулся. Из старости и одиночества — в пору любви, дружбы… Жизни, одним словом. Еще раз простите.

— Ну что вы! — Женщина тронула его за локоть. — Какой же вы старый?

— Почти шестьдесят.

— И мне не двадцать, но я не чувствую груза лет.

— У вас семья, пес…

— Сейчас у меня только Хэс, так получилось. Я тоже давно одна, но и не думаю унывать.

Чалый поправил перстень на безымянном пальце правой руки:

— Дело не в унынии. Однако когда-то я думал, что если будут деньги, то будет все. Стал, скажем так, не беден, но оказалось…

Он закурил, выпустил густую струю дыма в низкое серое небо и поймал на себе оценивающий хваткий взгляд хозяйки пса. Еще немного, понял он, и она пригласит на кофе. Это исключается.

— Я бы не отказался стать товарищем вашего… Как вы его назвали?

— Хэс, — быстро сказала женщина.

— Только не подумайте ничего плохого. Я, наверное, все же стар для романов. Не физически, конечно, а духовно. Вы гуляете здесь каждый день?

— В три дня обычно уже на площадке. Кроме пятницы. В пятницу выходим позже. Приходите, — В голосе ее звучала надежда. – Думаю, с Хэсом вы подружитесь.

2.

-Тебя, Чалый, не зря еще и Хитрым Лисом зовут! Ты даешь! Закадрил бабу с первого захода. Думаю, мог бы ее прямо на собачьем выгуле и уговорить!

Чалый недовольно поморщился:

— Там дерьма много. И потом, у мастифа мертвая хватка.

— Запросто яйца бы отгрыз, да? — захохотал Ханык, щеря неровные, но большие и здоровые зубы, не переставая при этом подкидывать на ладони аккуратную, с тонким лезвием и красивой наборной ручкой, финку.

Чалый нахмурился и тотчас отвернулся к окну, чтобы не выдать своего настроения:

— Я же тебя предупреждал: не таскай с собой оружия! Брось булом на стол.

Ханык с сожалением посмотрел на финку, но приказ исполнил, хоть и уронил недовольно: 

— Ты же насчет ствола говорил. А это… А ну как что у вас не получится, баба вернется и меня застукает? Я бы ее тогда на красный галстук взял, чик по горлышку!

Чалый вздохнул: ну чистый отморозок, что с ним поделаешь? Не надо было с таким связываться. И вообще, не надо бы всего этого! Накопленного уже до конца жизни хватит.

— Ты адресом случайно не ошибся, Ханык?

— Не. Сурикова — денежная карасиха, имеет форс, это точно. Бухгалтером у Софрона работала, который нефтью занимался, а мы того на гоп-стоп брали, там рыжи было много.

Да, золото у Софрона водилось, это знает и Чалый. Знает потому, что и сам хотел тряхнуть стариной, но подсказали ему, что другим дорогу переходит. Чалый всегда был законником и Макару мешать не стал.

Макар — старый знакомый, грелись вместе на зонах Пуксы, встречались на пересылках. После того, как выгорело у него дело с Софроном, пригласил он Чалого, неделю гужевались с девками на даче под Истрой. Пил и гулял Макар тогда как в последний раз. Чуял, наверное, что кранты приходят. Потому и попросил за Ханыка. Порчило, мол, пока, дурак, но все же вроде как сын, одна маруха, давняя любовница, так заявила, когда Ханык уже взрослым стал, а Макар и не против был, потому как больше на свете у него никого не оставалось.

Примерно через месяц после того разговора умер Макар в одной из бывших цековских больниц, никакие деньги не спасли больное сердце. Если б не это, послал бы Чалый прыщавого сопляка к черту, и поскольку сейчас ранняя осень, отправился бы в Сочи, к фармазону Энверу, с которым тоже с юности знаком. На Урале сидели. Энвер хорошо в камешках разбирается, именно он подыскал Чалому перстни, цена которых для многих – целое состояние. Он же еще и стекляшки ему подарил, так, безделушки, но вид богатый.

Чалый стал снимать с пальца перстень — гранат в золоте,пироп, голубой в лучах солнца и малиновый при свете ламп, по форме напоминающий очертания Африки. Энвер так и назвал его — «Африка». Запросил, конечно, хорошо, но без обмана. Энвер в таких сделках был честен.

Прежде чем положить перстень в шкатулку, Чалый поднес его к люстре, и камень тотчас ожил, загорелся алой розой.

— Во! — выдохнул восхищенно Ханык. — Ни хрена себе стеклышко! Я думал, бутылка, а это чего? Сколько стоит?

— Тебе столько не снилось. — Чалый убрал «Африку» в шкатулку, стоящую на прикроватной тумбочке, и стал сам задавать вопросы.

— Билет в Сочи взял? Ты должен исчезнуть из Москвы в тот же день.

— Взял.

— Перчатками обзавелся?

— А как же.

— Планировку комнат в доме узнал?

— Да на хрена это надо, Чалый? Ты только собаку с бабой на улице придержи, а я…

— О соседях Суриковой по лестничной площадке что сказать можешь?

— Да мне они и на фиг не нужны!

— А где женщина может тайники устраивать?

— Я все комнаты обшманаю, не переживай.

— Мазурик ты, Ханык, — Чалый помассировал ладонью свою шею, крепкую, жилистую. — Беспросветный дурак, — добавил, вроде бы не заметив, как зло блеснули глаза гостя. — Тебе пока еще по карманам в трамваях шнырять, а серьезные дела доверять рано.

— Это ты к чему? — спросил Ханык.

— К тому. Ты хотел идти на дело в четверг, в четыре дня, так?

— Да. Сурикова в это время пса выгуливает.

— В четверг в четыре дня возвращается с работы ее соседка, которая преподает в школе. Вы бы с ней встретились на площадке, и что дальше? В это же время по четвергам приезжает к маме обедать таксист Стахов, его дверь рядом с дверью Суриковой.

Ханык обиженно закусил губу, не отрывая глаз от своих носков с дырками на больших пальцах. Чалый неприязненно скривился, достал из стола листки бумаги, взял карандаш:

— Теперь слушай ответы по поводу двух других моих вопросов…

3.

Сурикова на этот раз оделась столь же изысканно, пестрый платок на шее молодил ее, и Чалый не без удовольствия пошел рядом по еще зеленой, но уже ломкой осенней траве. Хэс разрешил дотронуться ему до своей холки.

— Чудный пес. Мы будем дружить с тобой, а?

Мастиф, как оказалось, бдительность потерял лишь на время, и теперь недовольно заворчал.

— Вы сегодня не торопитесь?- спросила Сурикова.

Он взглянул на часы: половина пятого. Сегодня, в пятницу, в отличие от четверга, на лестничной площадке, где живет Сурикова, должна царить тишь. Ханык уже вошел в ее квартиру, должен, вернее, войти.

— Сегодня у меня весь вечер свободен. И погода на удивление хороша. Дождемся звезд?

Чалый научился вести себя с женщинами. Было время — вообще «работал» с одинокими интеллигентками, одна из них даже писала ему письма в колонию. Правда, давненько уже, но навыки сохранились. Некстати подумал: Ханык так никогда не сможет, — экстремист, отморозок. Он и вором-то классным вряд ли станет. И вообще, плохо закончит.

— Расскажите, если вам это не больно, о своей семье. Почему вы одиноки?

— У меня была очень хорошая жена, — начал он привычно. — Прима балета. Новосибирского. И однажды на самолете… В те времена о катастрофах ведь не сообщали…

Домой Чалый вернулся ровно в восемь пятнадцать, как и договаривались с Ханыком. Не включая света, подошел к телефону, сел на кресло, еще раз взглянул на светящийся циферблат часов. Ханык уже должен звонить, но телефон молчит. Пацан. Нет, дел с ним делать нельзя. Был бы жив Макар, Чалый бы ему так и сказал.

Прошло четверть часа.

Чалый хрустнул суставами пальцев, закурил, что делал крайне редко. Если этот идиот влип, то может и ссучиться, выдать его ментам. Не хватало на старости лет баланду хлебать. Теперь, когда есть все, чтоб пожить в свое удовольствие…

И вот тут зазвонил телефон. Голос Ханыка был восторженный и одновременно встревоженный: он еще не умел сдерживать эмоций. Все прошло нормально, добыча богатая, надо встретиться, чтобы поделить ее. «Вернешься с курортов, тогда и решим этот вопрос», — ответил Чалый.

Он включил свет, прошел в спальню, на ходу снимая перстень, на сей раз с «кошачьим глазом» — зеленым турмалином.

У тумбочки он застыл. Шкатулки на ней не было.

Только сейчас Чалый обратил внимание и на то, что открыта дверца шифоньера. Кто-то копался на полках.

— Отморозок, — прошептал он и ударил себя кулаком по ладони.

4. 

Море штормило, хотя особого ветра не чувствовалось. В сентябре даже волны были чистыми, зеленоватыми, как хризопраз, мерцаюший сейчас на пальце Чалого.

— Неважная работа. – Энвер взглянул на перстень. — Не у меня брал. Я бы тебе лучше нашел, клянусь. Как «Африку».

— Потерял я его, — быстро сказал Чалый и поймал на себе недоверчиво-удивленный взгляд фармазона.

Они бросили по камешку в волны и пошли к красному «ягуару», ожидавшему их на обочине.

— Ты машину себе так и не приобрел, Чалый?

— Нет. В Москве она не к чему, а сюда проще на самолетах летать. Тут меня ты всегда встретишь, как и сейчас, ведь так? А насчет перстня ты прав. Найдешь мне что-нибудь приличное?

— Найду, — усмехнулся Энвер. — Доволен будешь: сюрприз для тебя припас. А пока расскажи, как живешь?

— По-старому, днем сплю, отсыпаюсь за многие годы. Вечерами женщину одну утешаю, у которой стащили пару золотых цепочек и пачку долларов.

— Ты же, небось, и стащил? — захохотал Энвер.

— Я бы взял у нее больше.

— Расскажи лучше, много ли у тебя взяли.

Чалый насторожился: о пропаже шкатулки он не говорил никому. Но вопрос мудрому Энверу задавать не спешил. Тот, по своему обыкновению, карты не открывал, и начал вроде бы совсем другой разговор.

— Я, Чалый, тоже женщин жалею,курортницы сейчас хорошие пошли, породистые, богатые. Правда, клянусь, в кошельки их не заглядываю. Угощать себя разрешаю, но без спросу и рубля не возьму. Все у нас уже есть, зачем лишнее, да?

— Все есть, — согласился Чалый, стараясь понять, к чему клонит старый друг. Ведь клонит же к чему-то.

— Одна беда — врать я начал. За мной этого раньше не замечалось, клянусь, да ты же и сам знаешь. А тут пришли как-то постоянные клиенты, принесли хороший товар, а я посмотрел – стекло, говорю, выбросить, говорю, не жалко. Представляешь, они мне так верили, а я… Я, считай, приговор сопляку одному подписал. Тому, кто им товар всучил и уже полцены за это взял. Сказал им, что от бабки в наследство драгоценность досталась. Клиенты у меня серьезные, так что продавец теперь если и объявится, то только на том свете. Потому я был бы, клянусь, очень расстроен, если бы ты сказал, что начал дарить свои перстни. А раз не начал дарить, значит, я был прав, что соврал. Ничего, один раз можно. Можно?

Чалый молча перевел долгий взгляд на фармазона, и Энвер победно улыбнулся:

— Открой бардачок, посмотри.

В бардачке стояла крохотная шкатулка, отделанная черным бархатом. Чалый открыл ее и увидел свою «Африку».